Игорь Аксюта (101) wrote,
Игорь Аксюта
101

Categories:

Виолончель с пиз...й, а не дама

Я шел домой, как вдруг, кто-то придержал меня за ремень школьной сумки. Это был Геннадий Викторович.
– Привет. Ну как в школе?
– Говорят ананист. – растерялся я.
– Кхым. Я не о том. Не все так однозначно, Денежкин. – сказал он. – Иногда, обстоятельства…

В конфетной коробке лежали новогодние открытки из пятидесятых и ранних семидесятых – сливки жанра, отзвуки добрых времен.
Какие чудные картинки! – ласковые, уютные. Глянешь на такую летом и пахнёт Новым годом. Ёлкой, скромным столом с сельдью под шубой, оливье и морозцем впрыгнувшим с балкона вслед за миской холодца.
Я стал рисовать, – захватило. В школе был изокружок. Мы рисовали кубы, призмы, натюрморт и руку – кисть. Потом голову, потом ступню. Все надеялись и ждали, когда уже будем рисовать голую женщину – все чуяли силу. Мне было кажется тринадцать.
Накидав однажды настопиздевшую кисть, я стал тихонько рисовать бабу. Такую, чтоб сперва выебать в деталях, – прочувствовать, и тогда уже воплотить в красках. Чтобы правда в полотне, понимаете?
Накидал бедра широкие, сиськи покрупнее, шейка и плечи трогательные – виолончель с пиздой, а не женщина!
Глянул – нет правды, – бедра – галифе Буденного, сиськи как чаши школьного звонка, на могучем лобке то ли светотени, то ли побрили в нашей парикмахерской. Нет, – пора поебаться, и рука сама встанет на место. Только я собрался смять лист, как мое ухо стиснули пальцы.
Учитель противно улыбался, переводя взгляд с меня на картинку. Забрал, свернул трубочкой и пошел бродить по классу. Кандинский хуев.
Прозвенел звонок, и он велел мне задержаться.
– Как называется полотно? – выложил передо мною творение.
Я молчал потупясь.
– Где ты такое видал? Кол! Художник – это правда! А это малевщина! – не женщина, а супрематическая ревматичная баба с радикулитом в сиськах.
В выражениях, Геннадий Викторович порой не стеснялся.
Мне стало обидно:
– Бывает. – буркнул я
– Не бывает.
– Бывает, я видел!
Тут он рассердился и пригрозил:
– И кто она? Или двойка в четверти.
Пиздец! У меня и так лебединое озеро, а не дневник. Одна пятерка по рисованию, и та сейчас кильнётся. И я решил свести все к шутке:
– Виолетта Петровна, завуч.
Получилось. Он аж брызнул слюнями: «Кхы - хы - хы!», закашлялся вылупив глаза, и сказал положа руку на впалую грудь передвижника на грани чахотки и нищеты:
– Вот что, Хазанов. Двойку конечно не поставлю, а вот тройку обещаю! Чтобы ты руку ставил, а не хуйн…ерундой занимался. Завуч, бль…
– Ну правда же! Я ее в окне видал. – взмолился я.
– В каком окне? Что ты лепишь! – прищурился он.
– Не вру. В бинокль.
Тут он блядь прям оживился, и клацнул хищным кадыком что щеколдой:
– Да лана пиз…, врать. А ну, рассказывай!



Я вляпался! Рассказал. Да, в пятиэтажке, напротив моего дома живет завуч Виолетта Петровна. До дома рукой подать – метров шестьдесят, и морской бинокль играючи вводит меня в ее быт в мельчайших интимных подробностях…
– И что, прям такая? – Гена сделал жест, – словно прижимал к груди пару охуенных воздушных шаров. Фантаст бля! А еще взрослый…
Однако, я твердо кивнул: – Почти…
– И тут? – он сделал трогательные пассы возле тощего зада, – трепетная надежда в глазах.
Я вздохнул и кивнул, – а хули мне оставалось? Он так и замаслился, откинулся на стуле, глазки превратились в щелки:
– Ой, врёёшь!
– Не вру. Правда.
Он фальшиво откашлялся и сказал строго:
– Ладно, Денежкин. Забудем, но впредь! Понял?!
– Да.
– Ступай. А это я уничтожу. – сказал он, задумчиво отнеся рисунок от пронзающих бумажку глаз. – Светотень гавно. Кубизм. Но лобок…того…кхе…
– Что?
– А? Лубок говорю, нет экспрессии. Иди. Но кто бы мог подумать… – процедил он загадочно, и опять мне. – Прям такая?
– Такая.
– Стой! На каком она этаже?
– Четвертом.
– А ты, в каком доме?
– Сорок восьмом. На Королева. А что?
– Проверяю, не врешь ли.


Я сказал ему правду, и вместе неправду. Да, я дрочил в бинокль на женщину в доме напротив, – один в один наша завуч. Это был мой тренер по плаванию и сестра-близнец Виолетты Петровны, по имени Олимпиада.
Они были на одно лицо, – страшное надо сказать лицо, можно даже сказать – харю. Но вот фигура, жизненный посыл, кредо что ли, – небо и земля.
Олимпа милейшая женщина, мастер спорта и обладала потрясающей фигурой и была обаятельна, жизнерадостна как ребенок и чертовски сексуальна.
Дурнота ее не только не отвращала, а наоборот – мужчины вились подле нее. Что-то в духе Лермонтовского доктора Вернера, в мини и без лифчика.
Виолетта же – сухой, даже желчный, немногословный человек, народный депутат с фигурой медведя, которую умело декорировала костюмами отечественных фабрик: серым, черным, синим, юбка в пол.
Олимпушка шастала в сарафанах из тюли, на каблучках, в джинсовых юбчонках, и ее всегда кто-то подвозил, а эта – пешим ходом, словно с собственных поминок.
Потому Гена и оценил шутку, а потом и охуел от моих показаний.


Следующим утром, – в воскресенье, я возвращался из магазина со свежим круглым в авоське, и то и дело останавливался приложиться к бидончику с охуенным квасом. Эх и пиздатый квас раньше был, скажу я.
Когда прикладываешься, то сперва смотришь в бидон, чтобы не перемахнуть и не облиться, а когда зацепился и потянул, то почему-то глаза сами лезут вверьх – жить пиздато!
В такой момент, я увидал, что на срезе крыши моей пятиэтажки бликует, словно там засел снайпер.
Взбежав на свой пятый, поставил бидон, повесил авоську на дверную ручку и тихонько поднялся по чердачной лесенке. Чердаки тогда не запирались – ну чтоб бабы позагорать могли, детишки покурить, то сё.
Я тихонько выглянул из чердачной надстройки на плоскую крышу.
Охуеть… Примостив подзорную трубу на бордюр, на экспрессивных четвереньках стоял Геннадий Викторович и наводил свою пушчонку, уже на изрядном взводе…
Середина теплого сентября, курлыкали голуби, пролетала звонкая муха, срались о чем то воробушки, терпко пахло толем, а педагог жадно дрочил и придушенно восклицал: «Да! Да! Какая же ты! О! Ноги шире! Мах! Еще мах! Ритмичней! Приседанья. Давай давай! Ааа! Оо…!»
Значит, Олимпиада уже делает утреннюю аэробику под телик, – ничем иным, непедагогично выпростанный хуй оправдать нельзя. Аэробику она всегда делала голой, и чтобы свет лил в окна.
И вдруг, – восторженное блеянье: «Ааахуееть! Ооой бляя! Сууука…!» Эякуляция. Неудержимая. Что ж, – знакомо. Это Геннадий Викторович, может означать только одно – вам уебали по шарам мостиком.
Когда Олимпушка Лимпа, вдруг охуенно резко опрокидывается в позу «мостик», – темнеет в глазах!
Солнце с Востока золотит треснувший медом абрикос, увенчанный пробритой «V», – тут кончит и папа Римский.
Я тихонько спустился вниз. Тем утром, Гена влюбился по уши. Так, завязался этот короткий полный драматизма роман положений!


Гена купил костюм, ботинки, постригся и преобразился для любви, и даже секса.
Поползли гусеницы - слухи… Говорили, он поднес Виолетте цветы. Зачастил в кабинет по всякой хуйне. Да что та, – я сам видел, как они шли по коридору, и он учтиво и нервно придерживал ее за талию, словно недоуменно ощупывая, – а то ли это восхитительное мясо?
Она была холодна, как колода для рубки человечины. Кажется, все женское там умерло.
На уроках, я отмечал как страшно Гена растерян – и корил себя. Диссонанс, – та в трубе – одно, а тут, в школе – что-то охуенно другое, но это одна баба. И он лез на крышу – разобраться и вздрочнуть на загадочную женщину «в футляре» – завуча и депутата.
Я с интересом и страхом ждал следующего воскресенья. Завершался цикл…


Возвращаюсь из продуктового с хлебом и квасом, – подзорная труба на положенном месте. Занес продукты домой и пошел «гулять», – занял привычное место в чердачной будке.
Слышу – возится, попёрдывает, – устраивается поудобнее перед сеансом.
Зло взяло. Все люди, как люди – утреннюю почту смотрят, подушечки с чаем хуярят, а этот…Давай-давай, сейчас тебе будет пиздатое кино, видик нахуй не нужен…
И точно, слышу возмущенное:
– Таак блядь! Это что за хуй в фуражке?! Интересна блядь…
Олимпиада любила жизнь! Половую особенно. Еблась Лимпа самозабвенно. Искусно. Мужчин допускала к телу крепких, со средствами.
Я хорошо изучил ее график – сегодня капитан дальнего плавания. Я его прозвал Стописят.
Мужественный загар, штормы, фуражка, трубка, подарки, сто писят коньяку и сразу раком, чтобы вполне ощутить себя главным и на берегу.
И пошло-поехало, – трубка - сто писят - за щеку. Трубка - сто писят - анал. Трубка - сто писят - неспешная классика. Обстоятельно, от души, – по-русски.
– Речник хуев! – стенал Гена не в силах оторваться от порнушки. – Плотогон сраный! А ты! Я ж тебе цветы…, ааа! – вскрикивал он, когда заколотый, как после пяти ходок посуху, капитан властно, что на мостике, рулил послушной пиздой.
Учитель печалился и дрочил, дрочил и недоумевал. Наконец, послышался щелчок зажигалки, потянуло дымком – Гена закурил. Тяжело недоуменно вздохнул:
– Совершенно разные люди. Проститутка и народный избранник…Непостижимо!
– Может я сплю?! – вдруг воскликнул он с детской надеждой и опять схватился за трубу – проверить, и тут же взвыл:
– Оо! Да что же это! Опять в жопу! Советские ж люди!

Но это была сущая ерунда – киножурнал «Фитиль» перед картиной про настоящую любовь, – первый день после менструации, – цикл Лимпы я изучил наизусть.

Следующим вечером, – очкарик. Нихуя интересного казалось бы от интеллигенции. Но я его окрестил Шибкий.
Гена заскучал с трубой и насвистывал «Балагое», – ничё не предвещало – пиздит чё та, пиздит, винца подливает пограмульке, жесты вялые – заснешь сука! Сельский час в прямом эфире.
Каак вдруг прыгнет! – как паук на муху, Гена аж взвизгнул! Трусы, лифчики веером, и пошел трамбовать как виброплита, аж оба зарябили как в телике, люстра блядь мигает, ваза по столу едет. Шисят минут, час, засекал.
Выключится, и словно не прерывался – пиздит пиздит, прыг! – и пошел отстрачивать.

Через два дня явился чернокожий. Негр, прозвал я его. Эбонитово-эбеновый студентик, – мальчик с покорным взглядом с картинок про угнетенных голодающих негров.
С хуищем таким откормленным, долгим, толстым и неправдоподобным, что Гену стошнило от шокирующей реальности.
На заглоте, у Лимпы непроизвольно закрывались глаза…


Сломался Гена на братьях Мудирян и товарище их Зарбабяне. Торговцы с рынка, – Гагик и кривой Гамлет Мудиряны – мясо; Панос Зарбабян – зелень. Они накрывали щедрый стол – закуски, шашлыки, коньяк, фрукты.
Тем днем, мне всерьез стало жаль Гену. Потому что братья Мудирян и товарищ Зарбабян, это ад и Йемен. Тутси и хуту блядь.
Ей - ей, в их смену, я слагал бинокль еще на холодных закусках, а ведь нервы у меня будут покрепче, чем у впечатлительного художника.
Гена метался в «окопчике» как датский Гамлет, прикуривал и тут же отбрасывал сигарету за сигаретой. Взвывал, словно ему втыкали иглы под ногти души, и кажется, был на грани.
– Ох-ох, ёб твою! Аа! – доносилось с крыши.
Это значит, Гамлет жуя пучок кинзы, уже рассупонил Лимпе шелка и кружева – мнет добрые сиськи, и словно коршун стискивает лобок, тугой и горячий как резиновая грелка.
Старшие армянские товарищи одобрительно скалятся за столом, хищно рвут лаваш и торопливо пхают в рот шашлык и коньяк, – почти голые, – нежно затушеванные войлоком. Распаляются бля, – чтобы с чувством, – ясен хуй не дети.


Лимпа мягко улыбается и потягивает из фужера коньяк маленькими вежливыми глоточками – пристойно.
– Уооо! – взвыл Гена, будто макнул яйца во фритюр.
Значит, обнаженный в шерсть Гамлет, шимпанзой вспрыгнул на подлокотники кресла, и дает Лимпе закусить хуищем.
Застрельщик блядь! Эх и взбалмошный! Не посидит не попиздит, не выпьет чинно, сразу – хуяк! Ну хули – кауказшестнадцатьлет, – ребенок гор.
Донесся стон: – Ой бляять…, – и жалобные всхлипы. – Хы-хы…
Все! Это пузатый Гагик поднялся из-за стола и, подбрасывая на руке батон закопчёной колбасы торчащей под мохеровым животом (грамм четыреста на глаз), жизнерадостной походкой двинулся к Олимпиаде.
Шуганул кривую мартышку, фужер из рук изъял, а вложил в ладошки её же ноги, чтобы вздернула ввысь и шире, открывая пиздатые угодья и тугие закрома.
И, – хрясь! – вломил в туза по самый кисет с гайками. Я помню как это, – ту как током впиздячит, – выгнется, закинет голову – зубы навыпуск, и давай насаживаться с крутящим моментом литой жопой – да по резьбе, да по резьбе!
Отличный подшипник впрессован, без люфта. Эпическое зрелище, – машина и человек…Пронзает бля…
Во-во, слышу:
– А-а-а-а! – на одной ноте, словно заклинило дауна, – А-а-а-а! За что?! Опять в жопу! Да кто ты?! Какой ты нахуй дипутат!
Все, – сейчас включатся Зарбабян и Гамлет, и мой учитель шагнет с крыши. Будь проклята любовь! Я сам два года назад, чуть не подарил одной девочке кубик - рубика. Ну ебанулся, натурально!
Гамлет…Аццкие чресла! Не хуй, а какой-то Джекки Чан и атакующий Кхуй фу.
Скорее - скорее, пока можно спасти учителя!


Я кинулся на улицу к телефону и вызвал милицию. Сказал, что на крыше снайпер бликует прицелом.
Это явление уже входило в моду, а милиция тогда еще трепыхалась и выебывалась (не то что нынче), и потому приехали быстро и скрутила страдальца как есть – с хуем навыпуск, уже без идеалов. Вовремя короче.
Из милиции пришло в школу письмо. Ну полагалось так тогда. Гену уволили.

Я шел домой, как вдруг, кто-то придержал меня за ремень школьной сумки. Это был Геннадий Викторович.
– Привет. Ну как в школе?
– Говорят ананист. – растерялся я.
– Кхым. Я не о том. Не все так однозначно, Денежкин. – сказал он грустно. – Иногда, обстоятельства…Одним словом, передай это письмо Виолетте Петровне. Вернее подбрось.
– А вы?
Он пожал сутулыми плечами. Значит, так и не поговорил с Виолеттой начистоту. Или с Олимпиадой… Хуй их творческих разберешь, запутают вечно!
Я взял конверт. Ни подписи, нихуя. Конечно раскрыл и прочел. Ну, это не было признание в любви. Это был крик души, большего не скажу.
Отдать письмо? А кому, той или этой? Отдай я письмо, разберутся, и станет ясно кто заварил кашу – я. Не отдай, – подло как-то. Я дважды кинул монетку – на отдать - не отдать, и кому.
Письмо пришлось сунуть под дверь кабинета Виолетты. Пусть нахуй сами разбираются.
А вчера, она пришла в новом костюме цвета бирюзы, белые туфли, коленки открыты. Охуеть…











Tags: рассказ
Subscribe

Posts from This Journal “рассказ” Tag

  • Цыплёнок Табака

    Впервые о цыпленке Табака мы узнали от дедушки.. Дедушка работал бухгалтером в горпо, и однажды его наградили путевкой в санаторий…

  • В четыре года я точно знала, что папа бывает...

    В четыре года я точно знала, что папа бывает только понарошку. Настоящих папов не бывает, просто некоторые дяди иногда помогают мамам детей…

  • Тесла. Эксперимент

    Третий месяц Леха колесил по улицам Москвы. Ему нравилось быть машиной. Мчаться по автострадам и развязкам столицы. Он возил пассажиров, которые…

  • Аптека за углом

    — Подожди, подожди, — вдруг сказала она. – Подожди. — Что такое? – он заглянул ей в глаза. — Ничего, ничего,…

  • Ирка и суп гороховый...

    В Германию Ирка переехала с родителями, этническими немцами. Всей семьей они переехали в Баварию из Томской области, Ирка поехала на неметчину уже…

  • Людоед

    Благими намерениями вымощена дорога в ад. Противоположности притягиваются, это доказано наукой, а судьба никогда не ошибается, и она выбрала…

  • Игрушка

    Оговорюсь сразу, я - мужик "под пятьдесят", всю сознательную жизнь топтал сапоги в геологоразведке, всего насмотрелся и многого натерпелся, меня…

  • Зачем здесь этот валежник

    Сдавать больных в кардиоблок днём никто не любил, поскольку днём их принимал сам заведующий отделением. — И что вы мне привезли? Вы вообще…

  • Дело случая

    Вот живём и думаем, мол де, глянь, дед старый, помрёт скоро, ой, чирей на заднице, всё, час до смерти остался, у моей бабки такое перед смертью…

Buy for 50 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments