Игорь Аксюта (101) wrote,
Игорь Аксюта
101

Мордовская резня пи$дапилой

Почему триста шестьдесят шесть дней в году я презираю восьмое марта и женщин? Садись поудобней, ёбаный несмышленыш.

Дело было в конце семидесятых, в СССР, – была такая страна, на треть глобуса. Хорошее бля время – спокойное, – человечество в ядерной напряженности, – пук и все, – цепную реакцию не остановить, но уверенность в завтрашнем дне была стальной. Отчего бы так?

Я тогда состоял корреспондентом в газете «Кумачовый лес». Был такой чахлый листок, которым в разнарядку баловались студенты-комсомольцы нашего лесного техникума. Освещали первомайские демонстрации, субботники, студенческие постановки и прочую бытовуху. Попал я на это поприще по причине влюбленности в её редактора, Земленухину Алену.

Ее синие глаза, как два преувеличенных василька Манэ, густо размазанных в глазницах за плюсовыми стеклами очков, вводили меня в любовный транс и комсомольский задор – писать лучше всех, искать неизведанных тем, и так проложить путь к ее сердцу. Однажды, майским чудесным днем, я охуенно преуспел.

Батя читал за завтраком «Трудовую Мордовию», и поведал мне, торопливо рубящему бутерброд с маргарином:
– Глянь-ка. – сказал он, упустив что мать уже посрала и теперь у плиты, за его спиной. – В женской колонии № 15, поставили к первомаю спектакль «Ленин жив», по пьесе нашего земляка, драматурга самоучки, Безменова А.П. Автор и режиссер, постановкой остался доволен. Ясен хуй, одни голодные пезды. Я б тоже так репетировал, а?! – гыкнул батя и самоуверенно пернув, молодцевато почесал мудя.
Мать так брякнула сковородкой у плиты, что он тут же скатился от искусства к гибельным для капитализма удоям и посевам.

– Алена, – сказал я редактору тем злопамятным утром, влетая в солнечно-алую редакцию и по совместительству красный уголок, – есть тема для первой полосы (словно их было две)! Мы прогремим как лучшая стенгазета!
– Мы не стенгазета. У нас тираж. – осадила она, и осуждающе помазала меня голубыми кистями глаз, клацнула белыми зубами по звонкому как деревяшка прянику-заваляшке. – Так что у тебя, Гулечкин?
Я рассказал ей о почине зэчек, и настаивал на публикации в свежий номер.
– А что, – схватилась за тему Алена, и ее глаза загорелись синим, как конфорки, – Молодые убийцы, расхитители социалистической собственности на пути исправления. Тут главное о молодых, о сверстницах, понимаешь? Конъюнктура, понимаешь? Пора выходить на серьезный уровень, к черту субботники и саженцы! Мы номер в горком пошлем, – заметят, похвалят, тираж увеличат до ста экземпляров, средства выделят…– последнее Алена сказала с мечтательно полыхающими щеками.
Уже через полчаса она звонила в колонию, представилась и согласовала мой визит.
Я с удивление отметил неожиданный ход мысли редактора, но значения этому не придал. Сейчас, спустя тридцать лет, богатая корпулентная Алена заведует «толстой», скандальной газетой, желтой как яичный желток, стадо канареек и смертельно опасная желтуха. Ход ее мыслей оказался пиздец верен.



– Давай, Гулечкин ты наш, дуй за материалом. – торжественно повесила она мне на шею редакционный фотоаппарат, как победоносный лавровый венок. – Налегай на перековку, на роль комсомола, спектакль мол по зову сердца, ну ты понимаешь. Пару снимков под лозунгами.
– Какими?
– Какие поотрывистей, сам выберешь, не мне тебя учить.
Ободренный, я глядел в ее синие глазищи и как дурачок на копеечку, умилялся ее прозорливости в девятнадцать лет. Редактор у меня был умница, разве могло быть иначе. С такой далеко пойдем!


Колония была в трех часах езды. Часам к двум пополудни, я вошел на режимный объект, и в сопровождении женщины в форме, направился к начальнику.
Территория колонии удивительно напоминала пионерлагерь на балансе силикатного завода – серые, из промозглого кирпича бараки, цветочные грядки, ни одного окурка, вместо пионеров маршируют под правильными углами дорожек женщины в платках, с интересом оглядывающие меня, и приветливо подмигивающие многочисленными золотыми коронками и разноцветными глазами. Милое, патриархальное место, что-то вроде женского монастыря. Ха-ха!
Начальник – скучающий в этой унылой юдоли красноносый мужик под писят, организовал мне красный уголок с броским, как требовала Аленка, но двусмысленным как показали дальнейшие события лозунгом «От жаркой работы, тает твой срок!», и пару участников спектакля, в том числе Ленина – молодую, картавящую и порывистую белобрысую воровку.
Ей богу, кабы Ленин был с пиздой, оставаясь Лениным с могучим мозгом мужчины и ниебаться страстью к революции, то выглядел бы он так. Мы побеседовали под присмотром похрапывающей надзирательницы, сфоткались под стягом. Потом мне подали обед – жидкие щи, перловку, теплый чай и дохуя хлеба – все со вкусом пионерлагеря. Орленок и Ессентуки бля, опрометчиво думал я.
Покушал, и мы направились на выход. Вечерело, небо окрасилось малиновым, щебетали воробьи и охотились кошки, – судя по их количеству и охотничьим позам в момент половой схватки с однородной жертвой – друг за другом, благоухали во всю ширину задней покрышки «Беларуси» клумбы.


«Все вокруг пропитано женской теплотой и присущим женщинам уютом. Общий дом», – наметил я себе начало статьи.
– А можно фото самого так сказать очага исправления? – попросил я провожатую.
– Чаво? – впервые услышал я голос экскурсовода.
– Ну, где идет перевоспитание?
– Чаво? Изолятор что ли?
– Ну что они у вас делают?
– Мотают бля.
– Ну ведите, ведите к мотальщицам, мотовильщицам, как там их! – я раздражался от ее тупости и в открытую перся от своего вдохновения, важности и социалистической нужности, что на режимном объекте чревато.
– Те че надо, сопляк? – уставилась на меня тетка.
«Отзывчивая администрация всеми силами способствует социальному «выздоровлению» подопечных», – родилось у меня. Я, – талант бля.
Мы заспешили среди одинаковых строений к длинному бараку швейного цеха, прихотливой архитектурой напоминавшего выкройку коровника. Едва подошли, как провожатая спохватилась, пернула, то есть наоборот, короче – приказала мне ждать на углу и не сходить с места, и съебалась «на секундочку» по весенним тропинкам.
Расслабленный собственным интеллектуальным превосходством, я тут же зашел за угол в надежде на стенд передовиков и очередную отточенную фразу в статью, которую назову «Колония учит доброте!». Но там, – рулоны толя, опять ебущиеся кошки, синие бочки в потеках известки, из-за затворенных окон доносится стрекот будто ста ножниц, словно там массово стригутся. Поверх окон шел лозунг – «Осужденная, помни, примерное поведение приближает освобождение!»
Прекрасный лозунг, подумал я, и только навел объектив, как кто-то опроверг его, уебав мне по башке чем-то навроде силикатного кирпича. Я вырубился из розетки и не чуял, как обесточенного, меня споро поволокли нежные заботливые руки матерей, жен и сестер, и возможно даже умильных морщинистых бабушек сука. Для чего бы это, а бля?


Очнулся в ворохе брезентовых лоскутов с гудящей головой. Связанный по рукам и ногам, глаза завязаны. Кто-то приподнял мне повязку и сунул в глаза охуенный портновский секатор, и голос с асексуальной хрипотцой обнадежил:
– Если жить хочешь, молчи как хек мороженый. Пикнешь, глотку перережу. Приплыл, рыбынька.
С этим словами мне воткнули подозрительно розовый кляп и картинка погасла. Следовало обосраться, но от страха я позабыл данную функцию. Так блядь, началось мое большое и увлекательное половое приключение всей жизни, первое и последнее знакомство с интимной стороной женщины и что более важно – душой ее интима, растянутое как установит следствие, в целых четыре дня.
Итак, я очутился бездвижен и слеп. Только слух, обоняние и осязание половым членом, служило мне источником познания окружающего мира. Как истый корреспондент, я постарался беспристрастно оценить его, и дам самую объективную оценку.
Ну, хули сказать, женский мирок оказался пиздец незатейлив – до сих пор меня преследует непоколебимая уверенность, что меня похитило племя не имеющих языка, сострадания, хитрых и изобретательных охотниц за хуями – тотем у них такой.
Они немы – лишь стоны, всхлипы, смешки да ахи-вздохи. Слово брал лишь хриплый голос, чтобы приободрить стояка, или разрулить свары вокруг тотема – хуя стало быть. Про себя я окрестил голос «хозяйкой», потому что распоряжался мною он.
Позже я узнаю, что это одноглазая воровка Синичка пятидесяти лет, откинуться ей радовалось в семьдесят, и терять кроме последнего глаза было отчаянно нехуй. Потому, эта Отто Скорцени с сиськами и рубцом через глазницу и устроила диверсию, с целью поебаться на посошок и монетизировать половое влечение колонисток.
Опознать я смог только ее, – по голосу, остальные насильницы остались неуязвимы. Идентифицировать их по сопенью носа и чавканью пизды я не мог, да тут спасовал бы и сам Шерлок мать его Холмс со скрипкой, трубкой, лупой, залупой не по делу Лестрейдом, братиком Майкрофтом, Ватсоном и миссис Хадсон с дедукцией заодно.
Мне показали ножницы, опустили забрало, и кинулись по очереди, жадно сосать мой сосуль. Тут я и лишился сознания по новой. Поймите, в шестьдесят восьмом, когда мама учитель литературы, а тебе девятнадцать и ты советская целка, а в школе театральный кружок и Онегин от зубов, возвыситься, дав в воображении за щеку Татьяне или даже низкой Элен Курагиной, – не приходило в голову.
Я был романтичен, поклонялся женскому образу, у меня вон и первой женщиной был запланирован редактор с васильковыми очами. Но мне ее предстояло завоевать, покорить интеллектом, обхождением, цветами и цитатами, и сосать она мне вовсе не обязана, ну если только ей это жизненно необходимо как томик Блока, и все одно это шок. И тут вдруг такое…


Вскоре, от факта, что меня недвусмысленно ебут на круг, я пришел в себя. Едва одна соскакивала, как на хуй вспрыгивала другая – всего я насчитал четверых раскрепощенных уголовниц.
Я был молод, здоров и горяч, и ждать поутру стояка под боком сонной жены не приходилось, – наоборот, – со стояком надо было сражаться насмерть, как с несгибаемым ёбаным Вермахтом образца сорок первого, вот они и сражались, и в конце концов, к отбою победили. Простые блядь русские женщины, пою вам славу – вы соль земли! На ваших плечах, вернее сиськах, а точнее пёздах…Помолчу лучше нахуй.
Меня покормили, усадили растекающегося, как маленького на горшок – ведро, поддерживая и заботливо шипя «Пись-пись-пись», – вот же суки – что называется, изнасиловали и подбросили до дому! Потом связали, остроумно примотали к трехметровой деревянной доске, забили рот кляпом и плотно подвязали ебало, чтобы не выплюнул – торчал только нос, – я напоминал обиженного доктора Лектора с издевательскими розовыми трусами в смертельной пасти. Припорошили тряпьем. Обессиленный, я вырубился мгновенно. Спал крепко.
Так закончились первые сутки рабства. За ними, натужно проползли изнемогающим Мересьевым страшные вторые. У меня тогда поехала башка – восемнадцать новых жадных дырок разбросанных по шести телам, приготовились всосать меня без остатка, как ребенок слюдяную, сладкую соплю.
Я слышал, как хрипатая довольно бормотала, пересчитывая банки сгущенки, пачки чая, взвешивала что-то на тарированный глаз: «Четыреста? Не пизди! Донесешь сахаром, у нас не колхозный рынок, – магазин бля, ценник сука, хуй свежего завоза!», а ей в ответ сквозь зубы: «Угу». Меня продали за богатый харч. Вкруг меня навели целомудренную занавесь, как усыпальницу для безотказной в летаргии Белоснежки и начался ёбаный ад, Армагеддон моего мировоззрения по женскому вопросу.
Когда долетавший издалека стрекот швейных машин оборвался – отбой, я понял что это конец. И не потому, что буду без затей заёбан, а просто, после всего, что со мною сделали, «УДО» нехитрой перестановкой букв превращается в «НС». Сейчас меня нашинкуют и спустят по кусочкам в унитаз. Но я счастливо, вернее нихуево ошибся. Засыпал тревожно – не зря…

С наступлением третьих суток, я проснулся охуенно взволнованный! В воздухе неуловимо и страшно попахивало пиздорезнёй. Как позже покажет следствие, я оказался вовлечен в соцсоревнование штаношниц и рукавишниц. Ранее, вторые кинули вызов первым и уверенно выигрывали, пока штаношницам не свалилось подспорье с хуем – я, ваш собственный корреспондент Гулечкин.
Штаношницам, победа сулила послабление режима, и рукавишницам было предложено слиться в обмен на меня. И те, наплевав на производственные показатели, рабочую гордость, маячившее некоторым бригадницам алым треугольным вымпелом с золотой бахромой «УДО», единогласно голосовали слив в пользу отшивателей штанов. Вот же ж проститутки!
Вереница пёзд, ртов и даже анусов, чей плотный охват я отметил, но все же осудил (откуда это преклонение перед растленным Западом?!) полетела чавкающим, склизким кубарем, испепеляя юношескую душу.
Пользовали меня безотходно – покуда одна гнездопиздилась, а точнее пиздогнездилась на моем портрете, то двое гоняли по яйцу, третья терзала хуй, а остальные, разобрав из кучи инвентаря руки и ноги, удовлетворялись моими музыкальными пальцами, – кому куда вдохновеннее.
Меня просто пожирали, смыливали без остатка пёздами, – хуй у меня точно постройнел, а обводы залупы оформилась в стремительный носовой обтекатель сверхзвукового, тогда еще секретного «Миг 25». Я лишался сознания, дважды вырвало, в отчаянии цапнул кого-то за клитор, или развесистые гроздья геморроя, хуй его знает, – в производственной горячке от меня даже извинений не потребовали, но работу не свернули – минутный перекур у перегретого станка, и опять.


Не успел дух перевести, и вот кто-то уже громоздится на окаменевшую залупу. Садится, и… замирает не характерно. Потом чьи-то руки ощупывают лицо, быстро заглядывает под повязку и голосок: «Ой!». Я узнал ее! Светка, моя школьная любовь!
– Спаси,– прошипел я. – убьют.
Светка застыла на хую в замешательстве.
– Спаси.
Она склонилась к уху и сказал:
– Прости, Гулечкин. Соцсоревнование сливаем, меня не поймут, да и когда еще хуй, в смысле случай представиться. Мне еще пятерку мотать... – и растоптала пиздой остатки пиетета к ее величеству женщине. Я лишился сознания.
А потом обрушился свет. С меня сорвали повязку и хлопали по щекам:
– Корреспондент! Живой? Ну блядь бабы у меня!
Узнал восхищенный, горделивый голос начальника колонии, свет пыльной лампочки режет глаза как дым костра, слезы. Веревки срезали, не могу пошевелиться, одеревенел как заготовка для Буратино, хуй отсутствует как таковой – не чую по сей день. Так меня нашли к вечеру четвертых суток. Еще немного и я сошел бы с ума по букве «пизда».
Дура провожатая, бросившая меня на углу швейного цеха за посрать, не нашла меня и решила что я ушел, сбегала на КПП и спросила у только что сменившегося долбоеба охранника, не выходил ли кто? Тот брякнул что выходил (это был слесарь, а я корреспондент). Только через трое суток, когда милиция таки приняли заявление о пропаже человека и корреспондента, выяснилось где меня искать.
Женщин я ненавижу, при воспоминании о последней любви Земленухиной, мне становится хуево – накатывают военные воспоминания, окружение, наседающие враги, и хочется купить на толкучке пулемет Максим – он охуенно основателен и стреляет бесконечными очередями. Идите нахуй психологи – Стокгольмским синдромом тут не пахнет.
А вы говорите, восьмое марта. И гомиком я стать не могу – не мое, да я и не пробовал. Остается монастырь.


Из тырнета. «Так, в 1968 году в женской колонии под грудой тряпья в невменяемом состоянии был найден мужчина. Дознание показало, что, будучи в сильном подпитии, он каким-то образом попал в женский барак, где был оглушен и связан. В течение двух недель десятки женщин пользовались им по очереди, впрочем, не забывая его мыть, брить, кормить.»












Tags: рассказ, секс
Subscribe

Posts from This Journal “рассказ” Tag

  • Цыплёнок Табака

    Впервые о цыпленке Табака мы узнали от дедушки.. Дедушка работал бухгалтером в горпо, и однажды его наградили путевкой в санаторий…

  • В четыре года я точно знала, что папа бывает...

    В четыре года я точно знала, что папа бывает только понарошку. Настоящих папов не бывает, просто некоторые дяди иногда помогают мамам детей…

  • Тесла. Эксперимент

    Третий месяц Леха колесил по улицам Москвы. Ему нравилось быть машиной. Мчаться по автострадам и развязкам столицы. Он возил пассажиров, которые…

  • Аптека за углом

    — Подожди, подожди, — вдруг сказала она. – Подожди. — Что такое? – он заглянул ей в глаза. — Ничего, ничего,…

  • Ирка и суп гороховый...

    В Германию Ирка переехала с родителями, этническими немцами. Всей семьей они переехали в Баварию из Томской области, Ирка поехала на неметчину уже…

  • Людоед

    Благими намерениями вымощена дорога в ад. Противоположности притягиваются, это доказано наукой, а судьба никогда не ошибается, и она выбрала…

  • Игрушка

    Оговорюсь сразу, я - мужик "под пятьдесят", всю сознательную жизнь топтал сапоги в геологоразведке, всего насмотрелся и многого натерпелся, меня…

  • Зачем здесь этот валежник

    Сдавать больных в кардиоблок днём никто не любил, поскольку днём их принимал сам заведующий отделением. — И что вы мне привезли? Вы вообще…

  • Дело случая

    Вот живём и думаем, мол де, глянь, дед старый, помрёт скоро, ой, чирей на заднице, всё, час до смерти остался, у моей бабки такое перед смертью…

Buy for 50 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments