Игорь Аксюта (101) wrote,
Игорь Аксюта
101

ДЕПО "Пиздец"



На рассвете, под гимн СССР из радиоточки, раздевшись донага, обходчик натирал крепкое, жилистое тело вытопленным женским салом. Натирал долго и с видимым удовольствием. Избегал он только мазать лицо…

Позвякивая буферами, лениво, как коровы вечером, вагоны электрички втягивались в ночное депо.
Свет двух прожекторов в створе огромных ворот ярко освещал нутро вагонов, впивался в окурки на полу, скомканные газеты.
Забрался между безвольно раскинутых, полных ног «растекшейся» на скамье, спящей женщины в белом платье. Подол задрался, открыв тугой лобок скрытый высокими трусами.
Женщина была пьяна. С распущенных губ ниткой падала тягучая стеклянная слюна.

Вагон замер вплотную к бетонной стене, увенчанной ржавой «колючкой». Состав несколько раз мягко толкнуло, и вагоны встали окончательно.
Женщина подняла голову, открыла глаза, и минуту таращилась будто в пустоту, сказала: – Вот ни хера себе, Тоська...
Женщину звали Тоська Вандюкова.
Тоська потерла опухшее, простое и симпатичное лицо, приходя в себя и припоминая день рождения кладовщицы в подсобке родного продмага. Ни мало не пугаясь пустого вагона, обошла оба тамбура, – заперто. Подобрав подол, присела, держась за стенки.

Тугая струя уперлась в рубчатую сталь пола, зажурчала, понесла шелуху. Дважды неуклюже переступила, – текло прямо под лаковые белые туфли с квадратными носами. Кряхтела, тужилась брызгая остатками.

Вернувшись на место, она отыскала в сумочке карамельку намертво спаянную с оберткой и улеглась на лавке, скинув туфли, – затрещала конфетой.
Вдруг, по серым окнам забегал желтый луч.
– Обходчики!
Тоська вскочила и кинулась следом за лучом, барабаня в стекла и крича.



– Ты чего, касатка, заспалась? Как же тебя милиция не сняла? – улыбался снизу старичок в форменной тужурке.
– А за что меня в милицию?! – Тоська угрожающе подбоченилась в проеме тамбура. Была она неробкого десятка.
Дед топтался на щебенке, норовя половчее поддержать грозную девку, помогая ей спрыгнуть с подножки.
– Осторожно, барышня, ноги береги.
– Заснула, дед. Так намаешься на работе… А ты, обходчик?
– Обходчик, кто ж еще. Вот таких сымаю и спроваживаю…
– Куда? – она опять насторожилась насчет милиции. – Сказано тебе, – устала! – и тут же спохватилась, – ночь, кругом ни души, и попросила почти ласково. – Скажи лучше дедушка, где выход? Я пойду, ждут меня.
– Ждали б, не валялась по лавкам! – произнес он глухо. Как и не было добродушия.
Тоська покосилась на старика, – да нет, показалось. Дед как дед.
– Ты чего, старый?! Как с женщиной разговариваешь?
– Чевось? – улыбнулся старик. – Не замужняя говорю, а то б мужа убоялась.
– Аа…Вон ты о чем.
Они не спеша шли по промасленной щебенке, сквозь которую настырно лезла вьющаяся травка. Над вагонами, где-то вдалеке, горело зарево вокзала, и едва слышно объявлялись поезда. Было зябко и серенько, как перед рассветом.
– А далеко идти-то? Ты покажи куда, я сама добегу, а то пока с тобой…
– Не добежишь…
Тут ей опять почудилось, что с голосом старика что-то творится, и сам он был неуловимо «не тот», подумалось Тоське – странный. Стало вдруг жутко идти с чужаком меж бесконечных вагонов, пол лунным светом. Захотелось пуститься бегом прочь.
– Тут же пара квадратных километров, – как ни в чем не бывало, сказал дед, – и вагонов сотни три, – пассажирских, грузовых, всяких. Заплутаешь, собаки погрызут. Меня только знают…


Он шагал несколько впереди. Широкие, промасленные штаны висели мешком, куртка была великовата. Тонкая шея торчала из широкого воротника.
«Тьфу ты, господи, лезет в голову всякое. Хороший дед, что он мне…» – подумала Тоська.
– А ты давно здесь, дедушка?
– Давно. Лет тридцать.
– А где ж ты живешь? В вагоне что ли?
– Зачем в вагоне? Хозяйство у меня тут, касатка.
«Касатка… – с неприязнью подумала Тоська. – Бабке твоей сказать, она б тебя по хребту огрела, труха ты в штанах!»
– Да какое ж тут хозяйство, – рельсы да гайки.
Он обернулся, широко улыбаясь: – Дурная. Мясо у меня тут, сало. Все как положено.
В лунном свете белели его молодые, изумительно ровные зубы. Тоська так уставилась на эти необыкновенные зубы, что старик вдруг посветил ей прямо в лицо фонарем, словно хотел что-то разглядеть в Тоськиных испуганных глазах, а может ослепить ее, – скрыть свое лицо...
На несколько секунд повисла тяжелая тишина, бабье сердце прыгало в груди. Так же неожиданно, старик потушил фонарь и молча зашагал впереди.


«О, господи! Скорей бы дойти. Мерещится всякое! – обмирала Тоська. – Челюсть это вставная у него». Молчать Тоське было страшно и она заговорила ласково:
– Сало? А чем же ты свинью кормишь? Пить у тебя нету? Пить хочу, дедушка.
– Есть. Только в коморке.
– А далеко еще?
– Скоро уже...
Тут она подвернула ногу на крупном камне. Туфля соскочила и Тоська запрыгала на одной ножке, боясь порвать дефицитные чулки. Оперлась о вагон.
– Дедуль, подай туфлю, потеряла. – попросила она.
Тот пружинисто присел и совсем не по-стариковски стиснув отекшую, горячую и влажную Тоськину ступню, нарочито неспешно, словно наслаждаясь, обул. Так же резво поднялся и уперся в нее блеклыми, слезящимися как у хорька глазками.
– Ты чего, дедуш…– пролепетала Тоська.
Она вдруг увидала, как тяжело он дышит. Роба накинута на голое тело. В вырезе спецовки вздымалась и опадала совершенно атлетичная грудь. Морщинистая шея в седой щетине удивительно резко переходила в тугую плоть под гладкой кожей – словно к молодому телу приставлена голова старика.
Тот заметил ее взгляд и быстро стянул лацканы, и выдавил отрывистое и жуткое:
– Тут недалеко, сейчас напьешься…
Кинул руку себе за спину и что-то потянул из-под полы пиджачка.
Тоська пискнула птичкой и что было сил, хрястнула старика крепкой рукой (которой без труда ворочала бачки с тестом) прямо в нос. Тот рухнул под вагон, – взметнулись стоптанные сапоги.


Кинулась бежать. Туфли соскочили, позабыв про колючий щебень она полетела на далекое зарево, – к вокзалу, к людям.
Зашипев как гусак, старик вскочил, яростно потер нос и вытянул-таки на свет божий молоток. Впереди скакала козой белая фигура. Он примерился и мощно метнул молоток вслед убегавшей.
Тоська оступилась и припала на колено, – только это и спасло. Лишь зацепило высокий шиньон, впереди высекло искры, брызнула щебенка.
Взвизгнув, Тоська припустила еще пуще. Рваные чулки облезли по колена и трепетали на ветру.
Не видя конца коридору меж вагонами, она сама не ожидая, с разлету нырнула под вагон, под другой, третий. Замерла под колесной парой, вцепившись в холодный рельс и усмиряя дыхание, – прислушивалась, – не грохочут сапоги? Не грохочут.
И вдруг ее обуял ужас: «Собаки! Сейчас выпустит! Бежать!»
Задом полезла из-под вагона. Огляделась, и на полусогнутых побежала так быстро, как трудно ожидать от такой крупной, тридцатилетней женщины.
Зарево вокзала было так же далеко, как и прежде. Тоська не знала, что ныряя под вагонами, кружась, она потеряла направление и теперь бежит на свет прожекторов при въезде в депо, то есть – назад.
Вдруг между вагонами мелькнули желтые оконца. Не веря в спасение, она нырнула под поезд и очутилась на развилке ржавых веток. Вдоль путей, тянулся рассевшийся кирпичный барак. У кривого крыльца масляно светились два окошка.
Тоська влетела на скрипучее крыльцо и рванула обитую войлоком дверь. Та не поддалась. Скуля собачонкой, она без сил дергала и дергала за ручку. Дверь таки распахнулась и обдало теплом и кислым запахами железа, машинного масла и чего-то сладкого.

Сдерживая скачущее сердце, Тоська с опаской заглянула внутрь, – голая лампочка освещала верстак, железки, ведра с водой подернутой маслянистой пленкой окалины.
За приоткрытой дверью в другую комнату кто-то сердито громыхал железным и успокоительно бубнило радио. С улицы долетел собачий лай.
Тоська кинулась к спасению, распахнула дверь и не умея с разгону остановиться, поскользнулась и уселась на пол. Из раззявленного от ужаса рта потекло плаксивое «а-а-а-а…»
– Пизда сырая! Сама прибегла! – старик обходчик в изумлении смотрел на нее из угла и шарил по верстаку.
Беззвучно рыдая, Тоська ерзал окровавленными пятками по полу, пятясь на заднице. Наконец вскочила и кинулась к двери.
Дед и не думал догнать – с хитрой улыбкой, умильной и сладкой – дьявольской, он просеменил из угла, чтобы видеть дверной проем в котором удирала девка, и метнул вслед кувалдочку, почему-то «обутую» в шерстяной носок.
Едва Тоська толкнула дверь, как ее страшно тюкнуло в затылок. Она рухнула наружу, с хрустом лишившись о порожек верхних резцов.
Старик подпрыгнул козлом: – Пади, убоина блядская! – и опрометью к верстаку, – нашарил что-то, и уже ссутулясь, словно обмякнув, но с улыбкой, не спеша направился к затихшей Тоське.
Нагнулся над ней, намотал затрещавший кримпленовый подол на кулак и полоснул под коленками выделанным из напильника ножом. Хлынула горячая кровь. Девка и не пискнула.
Хлестким движением старик вонзил нож в пол, схватил Тоську за щиколотки и рывком втянул тяжелое тело внутрь: – Приплыла, золотенькая. Щас обихожу, щас... – ласково говорил он.

Тоська очнулась от щекотки, – словно кто поливал теплым на коленки, а под коленками – щекотно и вроде каплет. Знобило, затылка словно не было – одеревенел. Ей чудилось, что голова ее, это деревянная болванка, на которую натянули живую маску лица.
Она была намертво привязана к верстаку, а рот забит соленой ветошью.
Старик подкидывал в чугунную дверку поленца. Паровозная топка с дореволюционной кукушки была вмурована в кирпич и были подведены меха – ковать. Дед поработал мехами и в топке ровно загудело.
Он обернулся, – увидел, что она смотрит молящими, почти безумными глазами, заулыбался ей как родной – тепло, искренне:
– Ну что, касатка, отдохнула? А я тружусь, пока ты бока отлеживаешь.
Обезумевшей Тоське вдруг почудилось, что она проснулась в деревне, на печке, и ее родной дед, смотрит на нее с лавки и улыбается. Он уже и корову подоил и по огороду похлопотал, и вот – сидит, не будит, – ждет когда Тоська проснется.


Тоська замычала-заплакала, затрясла головой в истерике.
– Уймись, зараза ёбаная! – пригрозил этот дьявол и показал ей окровавленную пилу.
У Тоськи закатились глаза.

– То-та! Будешь мне мешать, я тебе больно сделаю, голубка. Так больно, что сердце само заорет у тебя в груди. Слышь-ка?
Та едва кивнула.
– Вот и ладно. Лежи как овечка и жди конца по грехам человечка. Не бойся. Будешь тиха, уйдешь легка. – сказал старик назидательно и вдруг блядски захихикал. – Если ноги назад приделаешь. Вон, глянь- кась чего!
Не сводя с нее смеющихся глаз, он бесом прокозлил к топке и присев, схватил с полу два полешка и поднял над головой, – повертел, приговаривая хвастливо: – И туфли подобрал, и туфли!
Тоська увидала в его руках свои голени обутые в любимые белые туфли. Сердце затрепетало и встало.
Упырь в страшной досаде отбросил ужасные свои трофеи и кинулся к пленнице. Щупал пульс, припадал ухом к большой теплой груди и ничего не слышал.
– Ахы! – завизжал он и закрутился волчком возле безногого тела. – Сука, сука! Издохла блядь! Обманула меня старого! Сбежала!
В ярости он распорол на груди платье, лифчик и на мгновенье припал губами к белой груди – урча откусил оба соска, выплюнул и грязно ругаясь, кинулся в другую комнату, где бесновался, круша с жутким грохотом все вокруг. Вскоре затих…С Тоськиных отпиленных и перехваченных жгутами культей капала в детское корыто кровь.

Вскоре старик вернулся со свертком в руках. Насвистывая «На дальней станции сойду» он развернул сверток – десяток ножей, фабричных и самодельных, заблестели в тусклом свете. Старый выблядок вытянул узкий и длинный вроде скальпеля нож…
Спустя три часа он забросил в топку последние белые кости, увенчанные возле мослов-суставов обрезками перламутровых сухожилий. Принес большой котелок и принялся выбирать что-то из корыта полного кусками того, что недавно звалось Тоськой Вандюковой.
Когда от больших берцовых костей остались лишь угли, он отворил заслонку и поместил котелок в раскаленную топку, – в котелке тут же зашипело, словно сало на сковороде.
– Ээ, нет, – шкварки выйдут. Попозжее …
На рассвете, под гимн СССР из радиоточки, раздевшись донага, старик натирал крепкое, жилистое тело вытопленным женским салом. Натирал долго и с видимым удовольствием, приговаривая: – Бабу не выебал, да сало вытопил. Как натрусь, молодкам сгожусь.
Избегал он только мазать лицо…

За окном полдень, солнечно, с путей слышен лязг сцепок и ленивый перестук колес. Вагонное хозяйство давно пришло в движение, но возле кирпичного барака – ни единой души. Лишь медленно проплывают пустые вагоны.
Старик с натугой, «Эх!», выкинул из погреба старый рюкзак и вылез сам. Закрыл барак и направился к отстойнику пассажирских вагонов. У трансформаторной будки на путях, его уже ждали:
– Чего так долго?
– Да вам еще два часа стоять. – ответил старик и расхомутал рюкзак. Внутри, – грубый полиэтиленовый мешок полный кусков свежего, ледяного мяса, – аж пакет изнутри запотел.
– А печенка?
– И печенка есть.
– Где старый, такую сладкую берешь? У пассажиров блядь за ушами трещит. Даже скармливать им жалко. Сам бы только и жрал.
Старик ласково улыбался, и пересчитывал рубли и трешки…


Алексей Болдырев.











Tags: жесть, рассказ
Subscribe

Posts from This Journal “рассказ” Tag

  • Цыплёнок Табака

    Впервые о цыпленке Табака мы узнали от дедушки.. Дедушка работал бухгалтером в горпо, и однажды его наградили путевкой в санаторий…

  • В четыре года я точно знала, что папа бывает...

    В четыре года я точно знала, что папа бывает только понарошку. Настоящих папов не бывает, просто некоторые дяди иногда помогают мамам детей…

  • Тесла. Эксперимент

    Третий месяц Леха колесил по улицам Москвы. Ему нравилось быть машиной. Мчаться по автострадам и развязкам столицы. Он возил пассажиров, которые…

  • Аптека за углом

    — Подожди, подожди, — вдруг сказала она. – Подожди. — Что такое? – он заглянул ей в глаза. — Ничего, ничего,…

  • Ирка и суп гороховый...

    В Германию Ирка переехала с родителями, этническими немцами. Всей семьей они переехали в Баварию из Томской области, Ирка поехала на неметчину уже…

  • Людоед

    Благими намерениями вымощена дорога в ад. Противоположности притягиваются, это доказано наукой, а судьба никогда не ошибается, и она выбрала…

  • Игрушка

    Оговорюсь сразу, я - мужик "под пятьдесят", всю сознательную жизнь топтал сапоги в геологоразведке, всего насмотрелся и многого натерпелся, меня…

  • Зачем здесь этот валежник

    Сдавать больных в кардиоблок днём никто не любил, поскольку днём их принимал сам заведующий отделением. — И что вы мне привезли? Вы вообще…

  • Дело случая

    Вот живём и думаем, мол де, глянь, дед старый, помрёт скоро, ой, чирей на заднице, всё, час до смерти остался, у моей бабки такое перед смертью…

Buy for 50 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment